Автор: Ю. В. КОСТЯШОВ, Г. В. КРЕТИНИН

Отправка россиян в Европу "на науку" практиковалась еще в царствование Ивана IV. Князь Курбский упоминает юношу, который "послан был на науку за море, во Ерманию, и тамо навык добре Алеманскому языку и писанию; бо там пребывал учась немало лет и объездил всю землю Немецкую, и возвратился был к нам во отечество"¹ . На учебу "за море" посылали также при Федоре Ивановиче и Борисе Годунове. И все же до Петра Великого такие случаи бывали редки.

В 1697 г. он отправил 50 юношей из числа своих стольников и спальников в Италию, Англию и Нидерланды. В последующие годы в разные европейские города направлялись десятки соотечественников, которые учились там ремеслам, наукам и морскому делу. Постепенно большую популярность среди русских студентов приобрели учебные заведения Германии. Вскоре русские учащиеся появились и в Кёнигсберге² .

Петр I впервые побывал в Кенигсберге в 1697 г., во время Великого посольства. Город, обладавший репутацией одного из университетских центров, произвел хорошее впечатление на молодого царя. 25 января 1716 г. им был издан именной указ: "Послать в Королевец (русское название Кенигсберга. - Авт. ) человек 30 или 40, выбрав из молодых подьячих для научения Немецкого языка, дабы удобнее в Коллегиум были, и послать за ними надзирателя, чтоб они не гуляли". В сенатском указе было записано: "Для посылки в Королевец в указанное число 40 человек взять из губерний и из приказов... 2 человек молодых робят добрых и умных, которые б могли науку восприять, а чтоб были летами от 15 до 20".

Сенат изыскал и источник финансирования задуманного проекта: необходимую сумму постановили собрать "в губерниях и приказах с оставшихся подьячих 250 ефимков человеку; а впредь по вся годы, покамест они в науке будут, сбирая с них же, подьячих, по 200 ефимков на человека, отсылать к ним без удержания"³ .

Набрать нужное число подьячих оказалось непросто: в губерниях не торопились с присылкой кандидатов. Зато в столичных приказах оказалось охотников сверх меры. Их стали записывать "казанцами", "воронежцами", "нижегородцами". Первые девять отправились из Петербурга "на английском карабле" 23 сентября 1716 г., прибыли в Кенигсберг 26 октября, а 5 ноября "науку начали". В течение следующего года приехало еще несколько групп подьячих, всего - 33 человека. Среди них были представители Петербурга, Москвы, Архангельска, Азова, Смоленска, Киева, Казани, Нижнего Новгорода и даже Сибири.

Вначале русские студенты не слишком обременяли себя занятиями. Они сами выбирали себе учителей немецкого языка ("шпрахмейстеров") и решали, чему и как учиться. Вовсе не был выполнен заключительный пункт царского указа: о назначении студентам надзирателя. Сенат,

Костяшов Юрий Владимирович - кандидат исторических наук, доцент Калининградского университета; Кретинин Геннадий Викторович - кандидат военных наук, старший научный сотрудник Калининградского высшего инженерного училища.

стр. 174

решив, видимо, сэкономить, постановил: "Вместо надзирателя смотреть велено... из их братии Василию Яковлеву". Он стал отсылать в Петербург донесения, поименно называя тех, которые "в гулянье и в сварах и во всяких злодействах упражняютца и напрасно деньги тратят". Особенно доставалось тем, кто хотел записаться в университет "для вящей своей вольности", и Яковлев предлагал "всем запретить, чтоб никто в Академию не дерзнул вписаться"⁴ .

Печальные последствия имела придуманная сенаторами система сбора денег на содержание студентов "с оставшихся подьячих". Перед отъездом каждый получил по 35 - 50 ефимков вместо 250. Деньги вскоре кончились. Тщетно прождав более года, студенты стали писать отчаянные письма в высшие инстанции, жалуясь, что без денег "шпрахмейстеры" отказывают им, хозяева гонят из квартир и "по тюрьмам за долговые деньги засажать хотят"; что все они уже "пришли во убожество" и "принуждены будут помереть с гладу". Это подтверждал бургомистр Кенигсберга тайный советник Негелин. В своих письмах в посольскую канцелярию Петербурга он сообщал, что за великие долги студенты "от заимодавцев посажены в тюрьмы, в которых и доныне почитай все обретаются"⁵ . Предупреждая, что должники будут освобождены только после уплаты денег, бургомистр не удержался от упрека в адрес российских властей за невнимание к своим подданным, которые "все ободрались... и тают голодом".

Дело дошло до царя. Петр был возмущен, узнав, в каком положении оказались его подданные "к бесславию народа российского", и повелел выделить средства из казны, "дабы те ученики втуне время не провождали и гладом не исчезли". Негелину была "вручена комиссия" подобрать для студентов нужных учителей и обеспечить в этом деле "надлежащий присмотр". В конце 1718 г. необходимые средства были доставлены Негелину, который позаботился снабдить студентов "без недостатка" и рассчитался с их долгами. Но сами студенты денег не получили, "дабы тем молодым людям всякий случай непорядочного жития пресечен был".

1 декабря 1718 г. Негелин заключил договор на обучение 33 российских студентов с профессором П. Стеофасом (Стлофасом) - "иоридическим кандидатом", который, по отзыву Негелина, учил "с утра и до вечера с прилежанием". Теперь подьячих стали обучать немецкому, латинскому и французскому языкам, истории, географии и другим "сциенциям", всего более десяти предметам⁶ .

Первое время учение шло, как положено. Но вскоре русские "робята" освоились, и в Петербург хлынул поток их жалоб, в первую очередь, по поводу методики обучения. Стеофас тоже сообщал свое мнение о причинах недоразумений. Сопоставление этих версий позволяет составить представление о системе обучения русских студентов в Кенигсберге. Они были недовольны чрезмерной нагрузкой: "Более десяти вещей вдруг начали. Однако поныне, чрез полтора года, ни единые от оных возмогли окончать". Студенты обвиняли учителя в том, что он сообщает им только самые общие сведения по изучаемым предметам, "а к чему особливо склонность имеют, того окончать не допущены".

Россиян не устраивали также условия проживания: "В один дом собраны все, також и к науке на 2 части определены по 15 человек в избе, в которых только по одному учителю, и на квартирах разставлены человека по 3 и по 4 в избе, все русские". Ученики писали, что поэтому никогда не имеют случая "с иноземцами разговаривать, чего ради просили там многократно, дабы могли примешаны быть между иноземцами, что весьма отказано".

Некоторые студенты были вынуждены нанимать себе частных учителей на собственные деньги, оставаясь без книг и платья. Они считали себя не вправе возвращаться на государеву службу недоучившимися и предлагали продлить их пребывание за границей. "Опасаючись от Его величества гнева, просят, дабы для лутчего ускорения их наук, поведено было их разобрав разослать дале к добрым Академиям, чтоб так их время, как и Его величествия употребляемыя на них деньги, с возможным плодом обращатися могли".

Стеофас же сообщал в Сенат, что начал учить студентов "по моей совести во всех добрых науках счастливым началам... А когда они нечто присмотрели... и в науках отчасти обучилися, тогда им то учение и обхождение весьма показалося трудно... того ради они тайным образом в Санкт-Петербурх ложно на меня писали... и мне противности чинить обещались". Он приводил перечень прегрешений своих подопечных, а на первое место ставил "ленность и Склонность к гулянию". По его словам, студенты не пропускали ни одного праздника, ни немецкого, ни российского. На занятия ходили нерегулярно, а потом "почитай и все от школ отлучилися... И большая часть в неистовых обхождениях и бесчестных забавах свое время препровождали... от сего никакой помощи не учинилося". В заключение Стеофас сообщал, что доучил их до конца оговоренного срока и продлить договор не видит возможности.

Упреки профессора-иноземца в адрес некоторых учеников не были лишены оснований. Сохранилось решение Сената в отношении двух студентов: "подьяческих детей Матвея Макова, Федора Копылова, которые посыланы были с протчими их братьев в город Кёнигсберх для

стр. 175

обучения чужестранных языков и других наук, и тамо непотребно житие свое препровождали и ничему не учились и государево жалование получали втуне и для того оттуда присланы в Санкт-Петербурх, к наказанию приговорили написать в матрозы".

19 июня 1720 г. истек оплаченный срок договора. "Учитель наш, - писали студенты, - того ж самого числа всем нам отказал так в науке, как и в квартирах, которые того ж дня очистить принуждены. Такожде и господин Негелин сказал, что с нами никакова дела иметь не будет. Для того что впредь на нас никаких денег не пришлетца, а здешним жителям уже давно от него объявлено, дабы нам ни в чем не верили, ибо из Санкт Петербурха ни в какой кредит нам здесь вступать не поведено"⁷ .

Тогда в Сенате рассудили: всех студентов (их к тому времени осталось 30: помимо двоих, отданных в матросы, не досчитались также Никиты Титова, который умер на чужбине и был похоронен в Кенигсберге) отозвать домой и проэкзаменовать, достойных послать учиться далее, а с теми, кто к наукам оказался негоден и "брав жалование, жили кроме наук непотребно, и тем указ учинить по разсмотрению коллегии, смотря по винам их, кто чему будет достоин".

В июле 1720 г. 29 студентов через Ригу были отправлены в Петербург. "А тридесятой, - сообщал в сопроводительном письме Негелин, - через некоторыя дни здесь невидимым стал. И сказывают, что с непотребными людьми, с которыми он всегда здесь обходился, пошел в деревню". Этот Илья Протопопов нашелся год спустя и подал в Коллегию иностранных дел слезное прошение, объясняя свое невозвращение тем, что во время отъезда его собратьев из Кенигсберга он "весьма скорбен был". Где и с кем он провел целый год, Илья не сообщил.

Результаты заграничного обучения оказались в целом позитивными. Из 29 выпускников профессора Стеофаса прошли аттестацию и были распределены 28: 4 - в Коллегию иностранных дел, 8 - в российские посольства в Англии, Пруссии, Нидерландах, Дании и Польше, 16 поступили на службу в Адмиралтейскую коллегию⁸ . Эти студенты оказались первой в России группой выходцев из простого народа, получивших заграничное образование.

Примечания

1. Сказания князя Курбского. СПб. 1842, с. 107.

2. УСТРЯЛОВ Н. История царствования Петра Великого. Т. 2. СПб. 1858, с. 315; БЕЛОКУРОВ С. А., ЗЕРЦАЛОВ А. Н. О немецких школах в Москве в первой четверти XVIII в. М. 1907, с. XXXIX.

3. Полное собрание законов Российской империи. Т. 5. СПб. 1830, с. 194; Доклады и приговоры, состоявшиеся в Правительствующем Сенате в царствование Петра Великого. Т. VI. СПб. 1901, с. 157.

4. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 248, оп. 2, д. 47, л. 43 - 44, 59, 67, 87 - 87об., 104, 110-111об., 126, 130, 153об., 155об., 157об.

5. Там же, л. 49, 167, 169 - 169об., 171 - 171об., 180, 195об. Такое отношение к кёнигсбергским студентам не было исключением. Власти часто проявляли крайнюю беззаботность по отношению к судьбе молодых людей, посланных в другие страны, оставляя их без средств к существованию (см. ПЕКАРСКИЙ П. П. Введение в историю просвещения в России XVIII столетия. СПБ. 1862, с. 163).

6. РГАДА, ф. 248, оп. 2, д. 47, л. 180об., 195 - 195 об., 227; ф. 74, оп. 1, 1718 г., д. 19, л. 25, 42. О Негелине см.: Записки Неплюева. - Русский Архив, 1871, с. 634; Осмнадцатый век. М. 1869, кн. 4, с. 31; Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 2, оп. 6, д. 1748, л. 6.

7. РГАДА, ф. 74, оп. 1, 1718 г., д. 19, л. 35, 42; АВПРИ, ф. 2, оп. 6, д. 1748, л. 3 4, 5, 5об., 6 - 8.

8. АВПРИ, ф. 2, оп. 6, д. 1748, л. 4об., 9, 9об., 11 - 13; д. 1010, л. 2, 2об.

стр. 176