Мариан Брандыс
Мария Валевская
I
В своей книге «Козетульский и другие» я уделил довольно много места героине одного из самых шумных любовных романов – Марии Валевской, прозванной французскими историками «польской супругой Наполеона». Эта интересная дама пленила мое воображение еще в те времена, когда я принадлежал к числу восторженных читателей Гонсёровского и Васылевского. [1 - Вацлав Гонсёровский (1869–1939) – польский писатель, автор исторических романов, в том числе «Пани Валевская». Станислав Васылевский (1885–1953) – польский писатель-романист, автор эссе «Портреты выдающихся женщин». Прим. перев.] Несколько лет назад, поддавшись былым чувствам, я совершил торжественное паломничество к местам, связанным с легендарной камергершей. Так я посетил местечко Кернозю под Ловичем, где еще стоит дом, в котором она жила перед самым замужеством с Валезским, и костел, в склепе которого похоронили ее в 1818 году; я обстоятельно осмотрел ее красивый дворец в Валевицах, где она в ожидании сказочного принца теряла самые лучшие молодые годы подле старого мужа; наконец добрался до Каменьца Суского в Ольштынском воеводстве, где в 1807 году – в замке прусских графов фон Финкенштейн, превращенном во французскую штаб-квартиру, – она провела два медовых месяца со своим царственным любовником. В результате этой репортерской поездки я опубликовал в журнале «Свят» небольшой очерк «Хлопоты с пани Валевской». Очерк этот вызвал много благожелательных откликов с разных концов Польши и из-за границы. Дошло даже до того, что представитель солидного французского журнала предложил мне дать по телефону интервью, а один почтенный «наполеоновед» из Лондона готов был финансировать эксгумацию ее останков.
И все же, несмотря на такой резонанс, я отнюдь не имел серьезных намерений писать что-то о Валевской.
Опубликовав в «Козетульском» несколько малоизвестных материалов об этом прославленном романе, я счел тему исчерпанной и был уверен, что расстаюсь с прекрасной Марией навсегда. Но некоторые из моих читателей решили этому воспрепятствовать. Из всех аспектов моего двухтомного повествования о наполеоновской Польше их больше всего заинтриговала именно линия Валевской. В письмах и разговорах со мной от меня требовали, чтобы я написал полную и добросовестную биографию «польской супруги Наполеона». Валевской посвящено уже много разного рода биографических произведений, о ней написаны псевдонаучные исследования, романы, драматургические произведения и оперные либретто, а за последние полвека даже сделали в честь ее несколько не очень удачных фильмов (приятным исключением является польская комедия «Марыся и Наполеон»), и вот, оказывается, всего этого мало, любопытство еще не удовлетворено. Мир бьется в муках, предвещающих рождение новой эпохи, космические корабли кружат вокруг планет, ученые пересаживают сердце и готовятся пересадить мозг – а в Польше все еще уйма взрослых людей, которым непременно надо знать, где впервые встретилась с Наполеоном некая дама, жившая чуть более ста шестидесяти лет назад в окрестностях Ловича, у корчмы в Блоне или в Варшаве на балу у Талейрана; им интересно, была ли она «действительно такая красивая» и прельстила ли императора исключительно обаянием и умом, любил ли ее Наполеон на самом деле или это был тривиальный роман и т. д. и т. д.
Есть смысл задуматься над причинами этой неослабевающей популярности героини из-под Ловича. Главную роль тут, конечно, играет воздействие наполеоновской легенды. В данном случае легенда являет свои интимные аспекты. Кого же не интересуют слабости великих людей? Кто не любит подглядывать за историей в замочную скважину? Но в пользу Валевской говорят еще несколько моментов. Фабульная схема ее романа удивительно напоминает бессмертный шедевр польской «сентиментальной литературы» – знаменитую «Прокаженную» Гелены Мнишек. Там тоже скромная молодая женщина встречает на своем пути знатного возлюбленного из высших кругов; и там романтическая любовь терпит крушение, столкнувшись с предрассудками классово-светского плана. Разве что в случае Валевской та же фабула развертывается на фоне эффектных исторических декораций. Любовь камергерши и императора разыгрывается под аккомпанемент военно-освободительных фанфар, в сфере придворных интриг и большой политической игры, что придает всей этой любовной истории особый аромат. В истории других народов бывали прославленные фаворитки, но все эти мадам Помпадур и Дюбарри использовали свое привилегированное положение главным образом в личных целях, а наша ловичская Марыся – как это объективно утверждает почтенный Юлиан Урсын Немцевич – «хотела от него (т. е. от Наполеона) одного, дабы Польшу восстановил». Ну, как можно не любить такую женщину?
В заключение еще одна из вероятных причин популярности «польской супруги Наполеона»: всеобщее отвращение от монументальной истории, общее желание «рассеяться». На фоне мрачных, героических событий, следующих за разделом Польши, история с Валевской пленяет своим почти развлекательным характером. И хотя история эта не так чтобы уж очень веселая, но практика того же нашего телевидения успела приучить нас, что развлекательность и веселость не всегда выступают в паре.
Учитывая все сказанное, я решил уступить желаниям читателей, но… с некоторой оговоркой. Полной и обстоятельной биографии Марии Валевской я не напишу, поскольку (как это будет показано ниже) не сумел бы этого сделать даже при самых благих намерениях. Зато я постараюсь обосновать, почему считаю создание такой биографии абсолютно невозможным. Это будет весьма поучительно, так как объяснит, насколько трудна работа исторического биографа вообще, а в особенности, когда речь идет о лице, чье рукописное наследие является личной собственностью потомков и недоступно для исследователей.
Мой романтический рассказ об императорской возлюбленной я начну с характеристики исторических источников, из которых черпали – и продолжают черпать – сведения о «польской супруге Наполеона». Первоисточников, материалов «из первых рук» по этой теме в Польше очень мало. Болтливые мемуаристы наполеоновской эпохи проявляют удивительную сдержанность по отношению к императорскому роману, который наверняка много месяцев был главным предметом разговоров во всех салонах Варшавы. Но история эта имела несколько щекотливый характер и не согласовывалась с обычными условностями, говорить о ней было легко, писать – гораздо труднее. Не следует также забывать, что большинство польских воспоминаний о наполеоновской эпохе было напечатано только во второй половине XIX века, когда во Франции правил Наполеон III, а его министром иностранных дел был Александр граф Колонна-Валевский, внебрачный сын Марии и основателя династии Бонапартов. Это обстоятельство еще больше усиливало щекотливость темы и наверняка «сдерживало» мемуаристов и издателей. В результате в польских воспоминаниях сохранилось о Валевской только несколько обрывочных информации – главным образом светского характера.
Гораздо больше можно узнать из ранее опубликованных – а поэтому более свободных – французских воспоминаний, особенно из трехтомных Memoires Луи-Констана Бери, знаменитого Констана, преданного камердинера Наполеона. Искушенный придворный, используемый для особых и секретных поручений и посвященный в самые интимные секреты своего господина, относился к «польской графине» с искренней любовью. Живописные описания его непосредственных встреч с Валевской в разных фазах императорского романа являются исключительно ценным материалом для ее биографии.
Но помимо отрывочных сведений, рассеянных по разным печатным источникам, существует еще биографический материал довольно солидного объема, до сих пор полностью не опубликованный: это личные бумаги Валевской, ее обширная переписка и две версии собственноручных воспоминаний. К сожалению, эти самые авторитетные источники находятся под замком в архивах двух аристократических французских семейств, происходящих от героини романа: графов Колонна-Валевских в Париже я графов Орнано в замке Браншуар в Турени – и ни один французский или польский исследователь не имеет к ним свободного доступа. Утаивание этих документов вызывает необычайный кавардак во всем этом деле и является основным препятствием, мешающим написать полную биографию Валевской.
Существование «тайного архива» императорского романа впервые установил в конце прошлого века французский историк-наполеоновед Фредерик Массой. Великолепный ученый и писатель, член и секретарь Французской Академии, он всю свою исследовательскую деятельность посвятил тайникам личной жизни Наполеона. Львиную долю многотомных «Etudes Napoleoniennes» Массона занимают «интимные дела» императора, то есть подробное описание его двора, домашней жизни, распрей с родными и любовных перипетий.
Естественно, что историк с таким специфическим кругом интересов не мог пройти мимо польского романа Наполеона. Массой нашел дорогу к парижским Валевским и своим авторитетом добился того, что потомки «польской графини» разрешили ему (первому из историков) ознакомиться с семейным архивом и использовать его для научной цели. Но даже Массону не открыли всех архивных тайн. Некоторые материалы, а среди них большую часть воспоминаний Валевской, семья якобы объявила «неудобными для публикования».
В результате своих открытий Массой опубликовал в 1893 году биографический очерк о Марии Валевской, а четыре года спустя включил его в сборник «Napoleon et les femmes» («Наполеон и женщины»). К сожалению, прославленный наполеоновед, так же как и другие французские биографы этого периода, тщательно избегал точных указаний на источники. Поэтому трудно разобраться, что в его труде почерпнуто из бумаг Валевской, а что из других наполеоновских архивов. Так, он не приводит дословных формулировок Валевской из ее воспоминаний и писем, а заменяет их своим пересказом. Кроме того, Массой слишком доверял памяти и искренности своей героини, в результате чего в польские реалии вкралось несколько явных исторических несуразностей, которые тут же уловили польские специалисты по наполеоновской эпохе.
Однако при всех недостатках и недочетах очерк Массона был все же первым обширным трудом о Валевской, подкрепленным серьезным научным авторитетом. Можно смело сказать, что знаменитый французский биограф официально ввел камергершу из Валевиц на страницы европейской истории и литературы. Если бы не он, о ней бы уже давно забыли. Очерк Массона на долгие годы сделался единственным авторитетным источником информации о «польской супруге Наполеона». С этого времени книги о Валевской стали появляться как грибы после дождя, а все авторы этих биографий и романов – французы, итальянцы, немцы – черпали сведения о своей героине всего лишь из сорокастраничного очерка Массона; к этому же источнику прибегали и наши польские писатели Вацлав Гонсёровский и Станислав Васылевский, разве что Васылевский пополнил открытие французского ученого несколькими данными, добросовестно извлеченными из польских архивов.
Монополия Массона в области сведений о Валевской держалась почти полвека. Новый решительный поворот в этом деле произошел только в 1934 1935 годах, когда – сначала в Канаде, а потом в Англии – вышел исторический роман графа д'Орнано «Жизнь и любовь Марии Валевской» («Life and loves of Marie Walewska»). Атмосфера сенсации, сопутствующая изданию этой книги, объяснялась прежде всего личностью автора. Читателям, пожалуй, следует подробно объяснить, кем был этот автор и при каких обстоятельствах он собрал некоторые материалы для своего романа. Те, кто интересуется новейшей историей Польши, знают, что в 1919 году вместе с дивизией генерала Галлера в нашу страну прибыла группа французских офицеров, в число которых входил и капитан Шарль де Голль, будущий президент Франции. Но лишь немногим наполеоноведам известно, что членом этой группы был также лейтенант Гийом д'Орнано, родной правнук Марии Валевской от ее второго брака с генералом (а позднее маршалом Франции) Антуаном-Филиппом-Огюстом д'Орнано.
Молодой французский офицер Гийом д'Орнано знал историю романа своей прабабки и живо интересовался этим делом. Он несколько раз посетил Кернозю и Валевицы, рылся в тамошних архивах, пытался узнать как можно больше о пребывании Наполеона в Польше, собирал информацию о польской культуре и польских обычаях. Заинтересованность родиной прабабки закончилась для правнука несколько неожиданно, но в соответствии с семейной традицией: Гийом д'Орнано влюбился в прекрасную польку, панну Михальскую (из имения Травник под Люблином), и после шумной свадьбы увез ее с собой во Францию.
Брак Гийома с полькой способствовал оживлению связей между родом Орнано и родиной их прабабки. Спустя несколько лет Польшу посетил старший брат Гийома – граф д'Орнано (Филипп-Антуан), литератора историк. Он также интересовался сведениями о прабабке, но уже профессионально. Вскоре по возвращении во Францию он передал издателю в Монреале свой роман «Жизнь и любовь Марии Валевской».
Граф Орнано, не связанный требованиями хранения тайны, позволил себе большую откровенность, чем Фредерик Массой.
В предисловии к книге он щедрым жестом вельможи раскрыл читателям полный перечень источников, на которых основал свой труд. Характер и богатство этих материалов могли вызвать головокружение у всех предшествующих биографов «польской фаворитки», наперебой использующих скупую информацию Массона.
Граф Орнано дает понять, что нашел в семейном архиве в замке Браншуар не только переписку и сокращенный вариант воспоминаний (account) знаменитой прабабки, но и «написанные ее рукой лапидарные комментарии, в которых она зафиксировала важнейшие встречи и другие необычные события». Биограф сетует, что комментарии ее «отрывочны и трудночитаемы из-за частых сокращений», но признает, что даже в таком виде «они проливают живой свет как на ее повседневную жизнь, так и на отношение к волнующим событиям, в которых она сыграла свою роль».
Но мало этих бесценных документов – автор еще располагал столь же бесценными семейными преданиями. «Отцу моему было уже шестнадцать лет, когда умер его дед (маршал Орнано, муж Валевской), – читаем мыв предисловии. – Я рос в постоянном и близком общении с двумя невестками Марии (женой Александра Валевского и женой Рудольфа Орнано). Дом, в котором я жил, и дома, которые посещал, были полны воспоминаний о ней. Я познакомился с историей их обоих: и ее и Наполеона, к которому моя семья сохранила свои былые симпатии. Картина, составленная мной, была полная. Ей может быть не хватало перспективы, но зато в ней не было пробелов…»
Как жаль, что граф Орнано не ограничился этой картиной, основанной исключительно на прямых источниках. Как жаль, что он не воспроизвел в книге строгого звучания документов и семейных преданий, дополнив бы их от себя только личным комментарием правнука. Поступи он так, проблема Валевской была бы наконец выяснена и упорядочена, а исследователи интимной биографии Наполеона разделались бы наконец с терзающей их загадкой.
Но получилось иначе. Открытие в семейных архивах замка Браншуар подействовало на историко-литературные амбиции биографа. Ему мало было скромной роли добросовестного, пытливого биографа. Он решил написать о прабабке романтическую литературную эпопею на широком историческом фоне. «По всей Европе, исколесив ее вдоль и поперек, – говорит он в предисловии, – я перерыл с тщательностью историка все публичные и частные архивы, в которых могли бы содержаться какие-нибудь полезные сведения на эту тему. Вооруженный историческими и семейными документами, я посетил места, которые любила Валевская, где она жила и оставила след. Сейчас, после долгих подготовительных трудов, я беру на себя риск изобразить жизнь этой необыкновенной женщины, моей прабабушки».
Автор столь обещающего предисловия, к сожалению, не сдал экзамена на историка-исследователя. Материалы, собранные им в путешествиях по Польше, Германии и Италии, оказались в значительной мере неточными, а то и просто вздорными. Не проявил он и достаточного критического чувства в оценке семейных документов. Уже из работы Массона можно было сделать вывод, что в воспоминаниях Марии Валевской (написанных для сыновей явно с целью реабилитации) несколько идеализирован ее роман с Наполеоном, в нем выпячены прежде всего патриотические и политические моменты. Правнук-биограф в своем агиографическом рвении зашел еще дальше. Он до такой степени раздул политическо-историческую роль Валевской, что сделал из императорской фаворитки фигуру, чуть ли не решавшую судьбы Польши в наполеоновскую эпоху. В довершение всего он придал биографии форму романа, совершенно стерев границы между документальной правдой и литературной фикцией. В результате книга графа Орнано вместо того, чтобы прояснить проблему Валевской, еще больше затемнила ее.
В одном только отношении Орнан не сделал промашки. Его беллетризованная биография, обильно скрашенная экзотическим польским фольклором, заинтересовала кинематографистов. Вскоре после выхода книги появился сделанный по ней сценарий первого фильма об этом любовном увлечении Наполеона (при создании сценария пользовались и английским переводом романа Вацлава Гонсёровского «Пани Валевская»). Снятый в 1937 году американский суперфильм с Гретой Гарбо в главной роли сделал популярной фигуру и историю Валевской среди многомиллионных зрителей во всем мире.
Но успех фильма не спас биографа-правнука от критики со стороны обманувшихся в своих надеждах наполеоноведов. Основательнее всех расправился с книгой «Жизнь и любовь Марии Валевской» польский историк Кукель. В двух обширных полемических очерках «Вымышленная жизнь Марии Валевской» (1939) и «Правда и вымысел о пани Валевской» (1957) Кукель опроверг многие ошибочные утверждения графа Орнано и – благодаря добросовестному анализу всех имевшихся доселе источников – навел какой-то порядок в сумме знаний о Валевской.
Новые интересные подробности из биографии романтической камергерши появились в исследовании Адама Мауерсбергера «Мария Валевская», помещенном в журнале «Атенеум» в марте 1938 года. Мауерсбергер уточнил дату рождения Валевской, и, кроме того, ему удалось раскопать консисторские акты архиепископского суда в Варшаве и на основе их воссоздать ход бракоразводного процесса Марии с ее первым мужем, камергером Анастазием Валевским.
Последнее открытие сделано несколько лет назад. Искусствовед Стефан Козакевич нашел в приходских книгах Кернози документ, не оставляющий никаких сомнений (до сих пор об этом ходили только легенды), что останки Валевской, погребенные 15 декабря 1817 года в семейном склепе графов Орнано на кладбище Пер-Лашез в Париже, были в 1818 году, согласно последней воле покойной, перевезены в Польшу и помещены в подземелье костела в Кериозе.
Завершая этот длинный перечень первоисточников, я хотел бы в конце упомянуть о своих собственных (к сожалению, неудачных!) попытках разрешить тайну Валевской.
В 1962 году я обратился с письмом к автору книги «Жизнь и любовь Марии Валевской» в надежде, что смогу получить таким образом какую-нибудь информацию о содержимом семейного архива в замке Браншуар. Не имея точного адреса графа Орнано, я переслал письмо знакомым, живущим постоянно во Франции, с просьбой вручить адресату. Спустя некоторое время письмо мне вернули, сообщив, что граф Филипп Орнано недавно умер.
Не обескураженный первой неудачей, я спустя год возобновил попытку установить контакт с потомками Валевской. Случайно я узнал, что племянник покойного автора, Юбер д'Орнано, верный семейной традиции, намерен жениться на польке, Изабелле Потоцкой. Знакомые моих знакомых должны были присутствовать на этом французско-польском обручении. Тогда я попросил, чтобы они узнали у теперешнего главы рода Орнано, может ли биограф из Польши получить доступ к некоторым архивным материалам в замке Браншуар. Разговор состоялся, но результат был ничтожный. Владельцы семейного архива отделались от моих посредников точно таким же ответом, каким отделывались до этого от многих других любопытствующих: «Все, что могло быть опубликовано, содержится в книге графа Орнано», – вежливо, но решительно было заявлено знакомому моих знакомых.
В третий раз забрезжила передо мной робкая надежда на новые открытия в 1965 году, когда я собирал материалы для книги «Козетульский и другие». Идя по следам героя Сомосьерры, я завернул и в Неборов, чтобы порасспросить кое о чем хранителя тамошнего музея, доцента Яна Вегнера, автора основанного на первоисточниках труда «Наполеон в Ловиче». В разговоре о различных деталях наполеоновской эпохи, связанных с Ловичем, Ян Вегнер упомянул мимоходом, что в 1938 году, перебирая рукописи несуществующей ныне библиотеки Пшездзецких в Варшаве, он наткнулся на большой манускрипт «Воспоминания Марии Валевской». Занятый тогда другой работой, он не стал в него углубляться, а отложил, чтобы заняться им позже. Но в Польше ничего нельзя откладывать. В 1939 году разразилась война, и библиотека Пшездзецких на улице Фоксаль сгорела вместе с большей частью своих собраний.
Ошеломляющее известие о существовании третьей версии воспоминаний Валевской взбудоражило меня. Мне показалось, что я на верном пути к разрешению тайны прекрасной камергерши. Концепция, которую я себе создал, имела все черты правдоподобия. Валевская писала воспоминания главным образом для сыновей, которых у нее было трое. Александр Валевский и Рудольф д'Орнано жили во Франции, тогда как первородный сын от брака со старым камергером, Антоний Валевский, до смерти жил в Польше; так что мог существовать и третий, оставленный для него, польский экземпляр воспоминаний. Надо только эти воспоминания найти. Долгие недели я гонялся за людьми, связанными перед войной с библиотекой Пшездзецких, и донимал их расспросами о таинственной рукописи, но ничего не смог вытянуть. Вероятнее всего, что рукопись сгорела вместе с библиотекой.
После третьей неудачи я отказался от самостоятельных поисков и решил сосредоточить все внимание на биографических материалах, уже обнаруженных другими.
Уступая требованию читателей, я еще раз попробую подвергнуть эти материалы критическому анализу и отделить в них правду от легенды.
II
Вот она Кернозя – полудеревня, полугородок неподалеку от Ловича. Зеленая базарная площадь, несколько старых облупившихся каменных домов, свежие красные пятна новых строений. Рядом с базаром – каменный костел с остроконечной башней. Дальше – белый, в духе классицизма, барский дом, в котором жила с матерью, братьями и сестрами Марыся Лончиньская, впоследствии жена камергера Валевского. Похоже, что со времен Лончиньских немногое переменилось в общей панораме городка. Но в частностях перемен много. В белом доме теперь амбулатория. На краю былого барского парка построили чудесную школу в ознаменование Тысячелетия Польского государства. Ученики этой школы заботливо ухаживают за «парком пани Валевской». Дантист амбулатории, а одновременно и «общественный надзиратель за парком и дворцом», Стефан Чарнецкий, строит обширные планы, как бы использовать местные достопримечательности для привлечения туристов. Старожилы Кернози делятся рассказами, слышанными от прадедов. Сказывают, что бывал у Лончиньских сам Костюшко, будто ездил когда-то по Кернозинскому парку на белом коне сам «амператор Наполион» и кидал людям золотые. Легенды высосаны из пальца, так как Наполеон точно, а Костюшко вероятнее всего – никогда в Кернози не бывали. А вообще-то неизвестно, что в прошлом этой деревни правда, а что вымысел – особенно относительно былых обитателей барского дома.
В 1803–1805 годах – ас этого времени и следует начать рассказ о Валевской – отца Марии, Мацел Лончиньского (родовой герб – Перевязь), владельца Кернози и гостыньского старосты, уже не было в живых. Имением управляла энергичная вдова – пани Эва, урожденная Заборовская, – мать целой оравы детей. В 1938 году Адам Маусрсбергер обнаружил краткую опись крестильных актов (самих метрик уже не было) и впервые установил хоть какие-то персоналии всех молодых Лончиньских. Их было семеро: 1) Бенедикт Юзеф, 2) Иероним, 3) Теодор, 4) Мария, 5) Гонората, 6) Катажина, 7) Уршуля Тереза.
О сестрах Марин в исторических источниках сохранились только два упоминания. Французские мемуаристы зафиксировали, что одна из сестер (не названная по имени) сопровождала Марию в ее поездке на Эльбу в 1814 году. Кроме того, «Гербовник польского дворянства» Уруского гласит, что сестрой Валевской была рожденная в 1794 году Антонина Катажина Лончиньская, в первом браке Лясоцкая, во втором – Радван, в третьем – генеральша Рыхловская. Поскольку об остальных сестрах в гербовнике никаких упоминаний нет, можно предположить, что до зрелых лет дожила одна Антонина и что именно она совершила с Валевской историческую поездку на Эльбу.
Вместе с сестрами Гоноратой и Уршулей Терезой канул в Лету и средний брат Марии – Иероним. Зато сохранилось довольно много информации о деятельности остальных братьев – Бенедикта Юзефа, который был старше Марии на девять лет, и Теодора Юзефа Марцина, который был старше на год. Эти два брата, оба офицеры, оказали сильное воздействие на судьбу сестры, но все попытки установить личную степень воздействия каждого заранее обречены на неуспех, поскольку биографии молодых Лончиньских так сплелись и смешались, что одно это могло бы явиться темой для сенсационного романа.
Почти во всех биографических произведениях о Валевской выступает «единственный брат» Марии – полковник Теодор Лончиньский. Но этот книжный Теодор синтетическая фигура: он сплавил свои собственные биографические элементы с фактами биографии старшего брата (Вацлав Гонсёровский, автор романа «Пани Валевская», знал о слиянии этих двух исторических фигур, так как отказался от них полностью, дав брату своей героини вымышленное имя Павел). Мне кажется, что до открытия Мауерсбергера биографы и историки вообще не знали, что Бенедикт Юзеф Лончиньский – довольно известный офицер в Варшавском Княжестве – был братом императорской фаворитки. Даже великолепный знаток наполеоновской эпохи Шимон Ашкенази, упоминая старшего Лончиньского, считает его «близким родственником Валевской».
Главной виновницей этой биографической путаницы была, видимо, сама Валевская. Из книги графа Орнано можно понять, что автор, роясь в прабабушкиных бумагах, ни разу не наткнулся там на имя ее старшего брата. Все говорит за то, что в воспоминаниях и письмах Мария писала исключительно о Теодоре, как будто Бенедикта Юзефа вообще не существовало. Не удивительно, что биографы поступали так же.
Что могло заставить Марию исключить из своей биографии ближайшего родственника, который столько лет заменял ей покойного отца? Бенедикт Юзеф никак не относился к числу тех родственников, которых надо держать в тени. Он был храбрым солдатом еще во времена Костюшки, офицером в польских легионах в Италии, командовал прославленным конным полком в период4 Варшавского Княжества, под конец стал генералом. А Валевская, кажется, была особенно пристрастна к военным заслугам. И если уж она решилась вычеркнуть из своей жизни прославленного брата-генерала, то за этим должна была стоять какая-то драма.
Из документов, исследованных историками, можно заключить, что вопреки свидетельствам биографов не Теодор, а именно Бенедикт Юзеф сыграл основную роль в переломный момент жизни сестры. Он заставил ее выйти за старого камергера Валевского, он был главным свидетелем на позднейшем бракоразводном процессе, он, вероятнее всего, отвез ее в 1807 году в штаб-квартиру Наполеона в Каменьце Суском. Уже сами условия, при которых Марию принудили к замужеству (я опишу их ниже), дают основания предполагать, что деспотизм старшего брата мог вызвать в ней глубокую обиду, которая тяготела потом над родственными узами. Весьма возможно, что Мария, освободившись от власти домашнего тирана, отомстила ему, изгнав его из памяти и из мемуаров.
Отсутствие воспоминаний о генерале Бенедикте Юзефе Лончиньском может объяснить и тот факт, что полковник Теодор Юзеф Марцин Лончиньский пережил старшего брата почти на двадцать лет. Я по своему опыту знаю, что братьев, если у них одна профессия, часто путают друг с другом. [2 - Мариан Брандыс брат известного писателя Казимежа Брандыса, – Прим. перев.] Так несомненно было и с двумя офицерами Лончиньскими. Когда старший умер, не оставив потомства, вдали от дома, младший невольно мог унаследовать вместе с состоянием и часть его биографии. Неизвестно даже, так ли уж невольно. Полковник французской армии Теодор Лончиньский, вопреки мнению большинства биографов Валевской, никогда не служил в польской армии, а должность адъютанта при гофмаршале Дюроке не давала ему особых возможностей отличиться в боях. По-видимому, он и не имел ничего против того, что на его счет отнесли боевые заслуги покойного брата, особенно заслуги в легионах. В преданиях, унаследованных последующими поколениями Лончиньских, различия между братьями все больше стирались, в конце концов они стали одним лицом. Об этом говорит портрет, воспроизведенный в известном альбоме Эрнеста Луниньского «Наполеон». На портрете изображен молодой человек в мундире капитана 3-го батальона Первого итальянского легиона. Капитан довольно красив, но не производит впечатления человека симпатичного. Лицо слегка обрюзглое, глаза угрюмые, чувственный рот и сильная нижняя челюсть. Сразу видно, что молодой человек был в жизни порядочным бурбоном и очень не любил, когда ему перечили. Под портретом озадачивающая подпись: «Теодор Юзеф Марцин Лончиньский (1786–1842). Портрет из семейного собрания». Далее следует краткая информация, удивительнейшим образом смешивающая данные двух братьев. Репродукцию портрета вместе с этой информацией издатель альбома получил от потомков Теодоря.
Но информация фальшива. На портрете не Теодор, а Бенедикт Юзеф Лончиньский, так как именно он в 1798 году был капитаном 3-го батальона Первого итальянского легиона. Теодору тогда было 12 лет.
Мы никогда точно не узнаем, в чем провинился старший Лончиньский. Но наказали его безжалостно. Из семейных хроник вычеркнули его имя, отняли даже лицо.
Остался только один прочный след – могила на кладбище под Щавно, в Нижней Силезии. Впервые побывав в 1945 году на западных землях, я обнаружил могилу поляка наполеоновской эпохи и описал ее в одном варшавском журнале. Пользуясь случаем, я установил обстоятельства смерти Бенедикта Юзефа Лончиньского, хотя не знал еще, что речь идет о родном брате Валевской. Оказалось, что в заключительной фазе наполеоновской эпохи, в битве при Фершампенуазе, происшедшей 22 марта 1814 года, бригадный генерал Бенедикт Юзеф Лончиньский попал в плен к пруссакам. Спустя три года, когда он возвращался на родину во главе последней группы польских солдат, в конце 1817 года (именно в то самое время, когда Валевская умирала в Париже), он тяжело заболел во Вроцлаве воспалением легких и пролежал несколько месяцев в тамошних госпиталях. Потом его отправили на излечение в Зальцбрунн (ныне Щавно-Здруй), где он и умер в 1820 году.
Недавно Амелия Лончиньская из Познани прислала мне точное описание надгробия своего предка на кладбище под Щавно. Вот полный текст эпитафии старшего брата Валевской:
//-- БЕНЕДИКТ ЮЗЕФ ЛОНЧИНЬСКИЙ --//
//-- бригадный генерал Польских войск, кавалер Польского Воинского креста, офицер Почетного легиона, командор ордена Обеих Сицилии --//
//-- умер, пребывая на водах в Зальцбрунне августа 7-го дня 1820 года, жития его было 43 года. --//
//-- Коль поляк волей рока будет в этих местах, --//
//-- Пусть почтит он слезою сородича прах: --//
//-- Он лелеял любовь и к добру и к Отчизне, --//
//-- Сил для них не щадя, сократил годы жизни. --//
Вот пока что и все о братьях Марии – пора заняться и ею самой. Старшая из дочерей супругов Лончиньских, она родилась 7 декабря 1786 года в Бродно под Кернозей. [3 - Метрика Марии Валевской давно утрачена, но сведения о месте ее рождения сохранились в устных преданиях жителей Кернози. – Прим. автора.] Внешние ее достоинства довольно рано обеспечили ей восторженных поклонников. Известный писатель и экономист Фридерик Скарбек, который мальчиком часто бывал с матерью у соседей в Кернози, говорит в воспоминаниях, что в его памяти навсегда остались «редкая красота» и «невыразимая прелесть очарования» четырнадцатилетней Марии Лончиньской. Другая мемуаристка, знаменитая Анетка Потоцкая (урожденная Тышкевич), личность определенно злоязычная и недоброжелательная к Марии, в столь же лестных словах рисует ее портрет более позднего периода: «Очаровательная, она являла тип красоты с картин Грёза. У нее были чудесные глаза, рот, зубы. Улыбка ее была такой свежей, взгляд таким мягким, лицо создавало столь привлекательное целое, что недостатки, которые мешали назвать ее черты классическими, ускользали от внимания».
Мнения мемуаристов о внутренних достоинствах Марии были не столь единодушны. Констан, камердинер Наполеона, восхищался ее «великолепной образованностью», тогда как Анетка Потоцкая кратко определяла ее как личность «умственно безликую». Те крупицы, которые можно выловить из документов, собранных позднейшими исследователями, помогают сделать вывод, что образование панны Лончиньской было не хуже и не лучше образования других дворянских дочек из так называемых благородных семейств. Девицу учили французскому и немецкому, музыке и танцам. Если в этом образовании и было что-то особенное, так только то, что занимался им гувернер старших Лончиньских, мосье Николя Шопен, будущий отец великого Фредерика.
Для завершения воспитания Марию отправили в Варшаву, в монастырский пансион. Выбор школы определялся природными склонностями ученицы. Массой вычитал в ее воспоминаниях, что «в ее сердце жили только две страсти: вера и отчизна… Это было единственное, что двигало ею в жизни». Но в монастыре она была не долго. Под влиянием матери-настоятельницы пани Лончиньска забрала дочь домой. Граф Орнано предполагает, что причиной оставления пансиона было то, что ее «политически-патриотические интересы» оказались сильнее религиозного признания. Так она и вернулась домой, «не очень образованная, но совершенно невинная», – удовлетворенно заключает Фредерик Массон.
В момент возвращения в Кернозю Марин было неполных шестнадцать лет, но, несмотря на столь юный возраст, уже нашлись претенденты на ее руку. Охотников было наверняка много, но Массон и Орнано говорят больше об одном, полнее других представленном в воспоминаниях. Это был «очаровательный молодой человек, располагавший всем, что нужно, чтобы понравиться, который пришелся ей по вкусу с первого взгляда. Он был богат, красив, но это был русский, сын одного из тех генералов, которые угнетали Польшу». Не могло быть и речи, чтобы Мария вышла за него, поскольку, – как пишет Массон, – «одного предложения, что она выйдет замуж за пруссака или русского, врага ее народа, схизматика или протестанта, достаточно было, чтобы вывести ее из обычного состояния ангельской доброты».
Сразу же после отказа чужеземцу на арене появился другой конкурент самая козырная карта в округе – богатый аристократ из соседнего имения Валевицы, камергер Анастазий Колонна-Валевский, варецкий староста. И он победил, хотя был ровно вчетверо старше бедной Марыси.
Положение панны Лончиньской в канун брака с Валевским живо воссоздает ее переписка с подругой Эльжуней, приведенная в книге графа Орнано. Даже самые строгие критики правнука-биографа не оспаривают подлинности цитируемых им писем, хотя, как это окажется позднее, с перепиской этой будет много хлопот.
Прежде всего необходимо расшифровать адресата – «Эльжуню». Массон, изучая воспоминания Валевской, пытался идентифицировать одну из ее подруг, которая в 1807 году рьяно склоняла ее предаться, или, вернее, отдаться, Наполеону. В связи с этим французский ученый писал в отсылке к своему труду: «Документы, которые были в моих руках, не указывают точного имени этой молодой дамы, но многое говорит за то, что речь идет о госпоже Абрамович, которой Наполеон в 1812 году, когда он приехал в Вильно, поручил представить ему светских дам. В Варшаве в 1807 году госпожа Абрамович… была тесно связана с Валевской…»
Гипотеза Массона кажется верной, если не считать одной мелочи, а именно, что в 1807 году пани Абрамович еще называлась Цихоцкой.
Орнано тут же подхватил осторожное предложение своего предшественника и развил его со свойственным ему буйством литературной фантазии. Он без колебаний отождествил подругу Эльжуню 1804 года с подругой Абрамович (вернее, Цихоцкой) 1807 года, изменив при этом имя последней, переменив «Эмилию на Эльжуню». Мало того, для оживления действия своего биографического романа он ввел туда и мужа «Эльжуни» – пана Абрамовича. В 1804 году призванный графом Орнано «пан Абрамович» находится с Эльжуней в Париже и развивает гам бурную деятельность, чтобы вытащить во Францию Марию Лончиньскую. А это уже полнейший вымысел, так как Эмилия Бахминьская, по первому мужу Шимановская; по второму – Цихоцкая, по третьему Абрамович, знаменитая красавица, любовница князя Юзефа Понятовского и доверенная подруга мадам де Вобан, со своим третьим мужем познакомилась только в 1810 году, а в 1804 году была еще женой полковника Михала Цихоцкого. Абрамович, который был моложе ее лет на двадцать, в это время, наверное, еще учился в одном из виленских пансионов, и ему даже не снилось, что он будет заниматься делами неведомой ему дамы из Кернози.
Есть еще один довод за то, что Эмилия Цихоцкая, стареющая красавица, не была адресаткой 1804 года, а вошла в жизнь Марии только три года спустя. В письме к матери 1807 года (также приведенном в книге Орнано) Мария называет двух находящихся подле нее подруг: Эльжуню и Эмилию. Так что справедливым кажется нам предположение профессора Кукеля, что таинственной Эльжуней была скорее Изабелла Эльжбета Соболевская, внебрачная дочь последнего польского короля Станислава-Августа и пани Грабовской, особа молодая, очень красивая и слывущая; кроме того, дамой с отменными свойствами характера. Все эти черты хорошо отвечают фигуре, предстающей из переписки.
III
За несколько месяцев до свадьбы Мария Лончиньская писала своей подруге, находящейся тогда с мужем в Париже (цитирую по книге графа Орнано «Жизнь и любовь Марии Валевской»):
Кернозя. 2 ноября 1804 года
Дорогая моя Эльжуня!
Вот уже три месяца, как ты меня покинула, а знать о себе давала только дважды. Неужели мои письма затерялись? А ведь я писала чуть не каждую неделю. Больше я писать не должна бы, но чувствую себя в каком-то смятении, и произошло много такого, о чем я должна тебе сказать. Дорогая, веришь ли ты в дурные предзнаменования? Я стараюсь не верить, ибо это по-детски, но последнее время я вижу столько грустных снов и пребываю в такой меланхолии, что начинаю становиться суеверной. Сегодня я намекнула матушке, что хотела бы навестить вас в Париже, но она отнеслась к этому с явным неодобрением, прервала меня и сказала: «Мне кажется, твой брат будет недоволен этой поездкой, прежде всего потому, что ты задумала ее, не спросив его совета. Ты должна понять, что брат заменяет тебе теперь покойного отца и ты должна советоваться с ним во всем». Я чуть не расплакалась: «Раньше ты мне никогда так не говорила, – сказала я. – Что случилось?» На это она мне ответила: «Теодор (?! – М. Б.) не хочет, чтобы ты рисковала, выйдя за какого-нибудь француза, и он совершенно прав». Ах, как у меня забилось сердце! «Когда дети позволяют увлечь себя чувствам, они часто не знают, что для них хорошо, что плохо, – объясняла мне дальше матушка. – Их родители, у коих более опыта, сумеют куда лучше позаботиться об их счастье». Тогда я взорвалась: «Это вовсе не Теодор запрещает мне ехать в Париж из опасения, что я выйду за какого-нибудь француза, это ты хочешь выдать меня за какого-нибудь поляка, которого сама мне выберешь, не считаясь с тем, полюблю я его или нет».
Когда все это разыгрывалось в малой зеленой библиотеке, вдруг послышался шум подъехавшей кареты. Необычайный гость, моя дорогая! Не кто иной, как графиня де Вобан собственной персоной. Она сказала, что, пользуясь легким улучшением здоровья, решила принять приглашение старосты Валевского погостить несколько дней у него, а заодно и нанести несколько визитов в округе. «Меня навещают многие, – сказала она, – а я редко езжу с визитами».
Но это не все. Через минуту я попыталась выскользнуть из комнаты, но матушка приказала мне остаться. Тогда маленькие проницательные глазки на темном узком лице этой беспокойной женщины насмешливо уставились на меня. Оно спросила, почему я плакала, а я от злости выпалила ей все: о твоем приглашении и об отказе матушки. Я даже сказала, что мама решила выдать меня замуж, чтобы отделаться от меня. «А я не выйду ни за кого, если не полюблю его», – заявила я.
Мама закричала, что я дура, что всегда ею была и что ей стыдно за меня. Но мадам де Вобан сказала, что она удивляется, почему в некоторых семьях любовь почитается запретным плодом. «Разве вы не знаете, – продолжала она назидательно, – что потребность в любви была одной из главных причин революции во Франции?» Матушка на это рассмеялась чуточку недоверчиво, что рассердило почтенную даму. «Вы не должны так смеяться, – сказала она. – Вам должно быть известно о вашей соотечественнице, жене Людовика XV, мир праху ее. Вы не представляете, как часто во время моего пребывания при дворе я видала ее в слезах. Времена это уже давние, так что вы наверняка не читали…» – Тут она назвала несколько имен, среди них и Жан-Жака Руссо. Матушка ответила запальчиво: «Мы, Лончиньские, с королями не водились, но и имена ваших великих философов не следовало бы произносить при шестнадцатилетней девице». [4 - По дате письма Марии тогда должно было быть 18 лет. – Прим, автора.] «На сей раз я согласна с вами, – улыбнулась мадам де Вобан, нюхая ароматическую соль. – Но хотя она и молода, для нее будет хорошим уроком, если она узнает от меня, что короли, женящиеся на нелюбимых, изгнанных принцессах, знатные вельможи и князья церкви, не находящие в своем сердце места для простых людей, что именно они были причиной несчастья Франции». Можешь себе представить, с каким пафосом это было сказано. Нравится мне эта мадам де Вобан, несмотря на все, что люди о ней говорят, и меня отнюдь не удивляет, что ты тоже ее любишь.
Тем временем этот разговор о любви пробудил во мне тоску по тебе, я подошла к окну и выглянула в него. Наступает зима: ветры все сильнее, а в деревне это особенно чувствуется (счастливые твои родственники – проводят зиму в Варшаве!). Такого года, пожалуй, давно не было. Ежедневно заезжают люди, расспрашивают о дороге или выпрашивают еды. Большинство – мужики, у которых отобрали землю, обрекая их тем самым на скитания в поисках заработка. Есть и священники, лишенные средств к жизни, обнищавшие; ну и, конечно, агенты генерала Домбровского, как обычно, ищущие добровольцев во французскую армию. Я молюсь за них за всех, а в особенности за тех, кто трудится на благо Франции. В один прекрасный день великий император (ах, как бы я была счастлива увидеть его!) вспомнит о верности польских легионов и, я уверена, употребит свое влияние, чтобы покончить с этим страшным положением.
Мадам де Вобан прервала мои мечты. «Иди сюда, малютка с грустными глазами, – сказала она, – покажи нам, что ты заслуживаешь быть любимой». Не желая начинать новый разговор, я попросила разрешения уйти, сказав, что у меня болит голова и я хочу немного отдохнуть. На самом деле причина была иная. В окно я заметила, что как раз приехал муж мадам де Вобан с Валевским… Я уже писала тебе о нем. Могу только добавить, что он по-прежнему докучает мне своими ухаживаниями. Когда мы в Варшаве, я не могу от него отвязаться. Поэтому я пошла к себе и стала писать тебе это письмо. Когда меня позвали обедать, я не отперла дверь, отговорившись усталостью и отсутствием аппетита, потому что мне очень важно было рассказать тебе о переменах в поведении матушки и о моих предчувствиях. Что ты обо всем этом думаешь? Каковы намерения мамы? Ответь мне быстрее, постарайся придумать что-нибудь, чтобы я могла к вам приехать, о, пожалуйста, не забывай о бедной маленькой девушке, которая чувствует себя такой грустной и одинокой в угрюмом доме, полном по ночам нетопырей, а может быть, и призраков!
Твоя верная и любящая
Мария
P. S. Передай, пожалуйста, мужу мой сердечный привет.
Я привел это длинное письмо целиком, так как оно мне показалось необычайно интересным. Мы, читатели книг Гонсёровского и Васылевского, знаем пани Валевскую издавна. Но в этом письме она впервые обращается к нам со своими словами, лично вводит нас в круг своих мыслей, переживаний, надежд и огорчении. Благодаря этому фигурка в стиле рококо из исторической легенды превращается в живую молодую девушку, впечатлительную, чуткую и мыслящую. Именно: мыслящую. Последнюю деталь я хотел бы особенно подчеркнуть. Потому что содержание письма совершенно опровергает злое мнение дам варшавского света, якобы Мария Валевская была личностью «умственно безликой».
Является ли письмо подлинным документом? Я полагаю, что в этом отношении мы должны довериться мнению такого опытного исследователя, как Мариан Кукель, который считает переписку Марии с подругами, приведенную в книге графа Орнано, «абсолютно подлинной». Что касается меня, то по-моему о достоверности письма говорит то, что набросанная в нем пластичная, насыщенная реалиями картина резко отличается от рассказа графа Орнано, локальный колорит которого основывается единственно на том, что из чужеязычного текста книги время от времени вылезают написанные курсивом такие польские словечки, как «пан», «панн», «староста», «zakonski» (т. е. zakaski – закуски), «magnaci and szlachia».
Однако убеждение в подлинности письма отнюдь не устраняет многих сомнений. Я мог бы их, разумеется, затушевать или миновать, перейдя к сути дела, но как я уже сказал, одно из главных заданий этой книги – ввести читателя в самую глубь всех забот и передряг биографического ремесла. Я заранее предупреждаю, что сомнения, которые я представлю, будут интригующими и дразнящими, как чисто детективные загадки, мало этого – не только трудно разрешимыми, но и вообще неразрешимыми.
Прежде всего: дата письма – 2 декабря 1804 года. Из содержания и дальнейших событий явствует, что письмо было написано за два-три месяца до брака с Валевским. А Мауерсбергер, проведя анализ документов бракоразводного процесса, устанавливает дату этого брака: 17 июня 1803 года, то есть за полтора года до написания письма. Напрашивается простой вывод: граф Орнано, руководствуясь какими-то неведомыми мотивами, изменил дату на более позднюю. Но это было бы слишком простое решение вопроса. В письме говорится о Наполеоне уже как о императоре, а поскольку он стал им только поздней весной 1804 года, письмо должно было быть написано во второй половине этого года. Может быть, неверна дата бракосочетания, установленная Мауерсбергером? И эту возможность нужно учитывать. Брак Валевских был расторгнут по причине «принуждения, оказанного матерью и братом Юзефом». Известно, что принуждение тем убедительнее, чем моложе его жертва. Может быть, в ходе процесса изменена ex post дата бракосочетания – на два года раньше. В бракоразводных процессах часто имеют место чудеса, особенно когда в судебном зале ощущается духовное присутствие столь могущественных покровителей, как в случае с Валевской. Но если так было на самом деле, если бракосочетание Валевской состоялось действительно не в 1803 году, а на стыке 1804–1805 годов, то нужно эту дату сопоставить с другой, также установленной Мауерсбергером, но уже не вызывающей никаких сомнений, так как выяснена она на основании метрических записей, – с датой рождения сына Валевской: Антония Базыля Рудольфа. А этот первый ее сын появился на свет 13 июня 1805 года, то есть спустя шесть месяцев (самое большее) после даты бракосочетания, которая приводится в переписке, имеющейся в книге графа Орнано.
Встав на путь головоломной гипотезы, надо ее последовательно развивать дальше, хотя бы против этого бунтовало все существо самого биографа. А опасная гипотеза притягивает, как магнит, различные с виду незначительные детали, которые сразу же приобретают значение и начинают ее подкреплять. Тут же вспоминается, что в 1807 году в сплетничающем варшавском «свете» передавали доверительно, будто в семье Лончиньских «не блюли заповедей» и что «Наполеон был последним любовником Валевской, а не первым». Новый смысл начинает усматривать биограф в фактах, мимо которых доселе спокойно проходил, как, например, «тяжелое семейное положение» Марии после ее возвращения из монастыря или «тяжкая легочная болезнь» перед самым бракосочетанием. Начинает лезть в глаза исследователя-детектива иностранное имя «Рудольф», повторяющееся у двух сыновей Марии: Антония Базыля Рудольфа Валевского и сына от второго брака Рудольфа Огюста Орнано, поскольку это имя до этого никогда не фигурировало ни в роду Валевских, ни в роду Орнано. Но над всем этим доминирует самый главный вопрос: почему молоденькую Марысю Лончиньскую заставили выйти за шестидесятилетнего камергера Валевского?
Во всех французских и польских биографиях Валевской, черпающих сведения из ее воспоминаний, подчеркивается с особенным старанием тяжелое материальное положение обедневших владельцев Кернози и огромное состояние камергера Валевского. Именно это приводится в качестве основного объяснения столь явного возрастного несоответствия супругов. Но безжалостные документы представляют это дело в несколько ином свете. Сохранившиеся ипотечные книги показывают, что владения Лончиньских, состоящие из Кернози и деревень Керноска, Соколов и Чернев, оценивались в 1806 году в 760 000 флоринов. Весьма значительная сумма по тем временам. Причем это были благополучные владения, в минимальной степени отягощенные долгами. Мария принесла мужу в приданое 100000 флоринов наличными. Стало быть, Валевский со своими обширными